Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

очень хороши, а проза Орейджа неизменно ясна, точна и приятна. В отличие от упражнений, которым Гурджиев стал учить позднее, в них не было ничего о попытке вспоминать себя во время их выполнения. Однако трудно представить, чтобы Гурджиев не знал об экспериментах Орейджа, ведь эссе были напечатаны в 1925 году и были известны его гурджиевским ученикам, а психологические упражнения начались в 1927 году. Есть веские основания полагать, что Гурджиев знал об этом; именно поэтому 13 мая 1930 года Орейдж сказал своей группе относительно Третьего облиголнианского стремления (см. раздел 2.1): Это не обязательно видимая деятельность или конкретная работа, но это усилие. Обязательство такого рода состоит в том, чтобы непрестанно упражнять себя — совершать усилия. Возможно, до января я смогу составить для вас шкалу упражнений для воли, от масштаба мыши до слона. Это были бы упражнения не для ума, а для развития воли, которая представляет собой способность исполнять прихоти. Я получил от Гурджиева предложение, которое делает это возможным.23 Итак, хотя свидетельства и не вполне убедительны, всё же представляется, что Орейдж работал в тандеме с Гурджиевым над этим направлением исследований и публикаций. Он говорил с ним о дальнейшем его развитии посредством создания серии упражнений для воли — то есть для способности «делать», по выражению Гурджиева. Некоторый свет на это проливает рассмотрение одного конкретного эссе, «О ежедневном умирании», которое я называю «дисциплиной»: оно более продолжительно, чем «задача», но не столь сложно, как упражнение, поскольку не задействует чувство и тело и не направлено на усвоение высших веществ (см. раздел 0.2).

В основе этого эссе лежит предпосылка: «Если моментом для образного обзора жизни является смерть, то моментом для образного обзора дня служит сон»24. Орейдж сначала ссылается на свидетельства утопающих, чья жизнь «разворачивается перед [ними] в картинах», безлично и беспристрастно, без комментариев. По его словам, они показывают, что впечатления жизни не утрачиваются, и позволяют предположить, что мы можем на примере изменения сознания, связанного с приближением смерти, научиться извлекать пользу из изменения сознания, сопутствующего сну. Ключевой момент состоит в том, чтобы сознательно проводить беспристрастный, образный ежедневный обзор.25

Знание того, что вечером нам предстоит проводить подобный обзор, говорит Орейдж, побуждает нас быть более внимательными в течение дня. Далее, чем более он безличен, тем больше самопознания он нам даёт, ибо мы видим себя такими, какими нас видят другие, и, лучше различая собственные недостатки, обретаем терпимость к другим. Последнее из обещанных преимуществ — возрастание силы ума, воли и концентрации.26

Орейдж предлагает метод: сначала установить ритмический счёт (например, 2, 4, 6, 8, 10, а затем по убывающей) и начать видеть себя таким, каким вы были в тот день, «точно так, как если бы вы разматывали киноплёнку», начиная с момента пробуждения. Обоснование Орейджа состоит в том, что «счёт занимает мыслящий мозг и тем самым естественным образом позволяет образной памяти работать легче. . . . Мышление не только препятствует образному представлению, но и незаметно, однако верно искажает картины»27. Это перекликается с советом Елова (см. раздел 5.1). Орейдж утверждает, что многие работали над этой дисциплиной и обнаружили, что она начинает протекать почти сама собой; кроме того, это поможет нам лучше спать, поскольку и «мышление мозга», и «эмоциональное мышление» (то есть беспокойство) не дают нам уснуть.28

Этот метод использовала Джейн Хип, которая в 1928 году обучила ему Кэтрин Хьюм. В объяснении Хип говорилось о «кинематографе собственной жизни», где, как обнаруживали утопающие, были записаны все их воспоминания; это можно было использовать «сознательно» для безличного и образного обзора.29 Эта дисциплина сыграла огромную роль в писательском успехе Хьюм. Преисполненная радости, она размышляла: «Я всегда верила, что если бы неизвестный человек по имени Гурджиев не рассказал кому-то, кто рассказал кому-то ещё, кто в конце концов рассказал мне, как разматывать бобины и смотреть на тени забытых „я“, погребённых в бессознательной памяти, никогда не было бы этого [успеха]»30.

Нет прямых доказательств того, что человеком, который узнал об этом от Гурджиева и рассказал Хип, непременно был Орейдж, однако, учитывая дружбу Хип с Орейджем, это наиболее вероятная гипотеза. Примечательно, что похожая дисциплина дважды упоминается Ямвлихом как пифагорейская техника.31 В первом случае пифагорейское задание даётся как выполняемое после пробуждения с последующим обзором предыдущего дня, во втором же оно представлено как вечерний обзор дня. Учитывая свидетельства знакомства Гурджиева с неоплатонизмом (см. раздел 3.3), случайное изобретение почти идентичного метода представляется неправдоподобным.

Гурджиев не появился в России в 1911 году с готовым полным арсеналом методов и упражнений. Однако у него были принципы, и они позволяли ему создавать инструменты по мере того, как он видел в них необходимость. Представляется вероятным, что эксперименты Орейджа указали Гурджиеву на эту потребность и наметили направление решения. Он продолжал траекторию, заданную Гурджиевым, и делал это столь успешно, что она обрела новый импульс. Хип продолжала обучать упражнению «ежедневное умирание», как и её ученица Энни-Лу Стейвли.32

Я отложу рассмотрение издания «Вельзевула» 1931 года до главы 6, поскольку оно выигрывает от сопоставления с публикацией 1950 года. Более раннее издание предшествовало брошюре Гурджиева «Вестник грядущего блага», призванной приготовить путь в пустыне для этой книги. «Вестник» не пользуется завидной литературной репутацией — и это мнение Гурджиев, возможно, разделял, поскольку в течение года после его выхода он «отрёкся от [него] и [изъял его] из обращения»33. Уэбб писал, что, по крайней мере в некоторых отношениях, текст был «запутанным», обнаруживал «симптомы паранойи» и временами был «нарочито хвастливым», и хотя претендовал на то, чтобы представить «опорную хронологию», оказался слишком двусмысленным, чтобы представлять ценность34. Уэбб утверждает:

В какой-то мере трудность прозы Гурджиева как здесь, так и в других местах обусловлена его