Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

базовым принципом, согласно которому человеку приходилось бороться, чтобы услышать его идеи и понять их (см. раздел 1.1). Это, однако, не объясняет тон, который зачастую попросту отталкивает — когда он, например, называет своих учеников «дрессированными и свободно передвигающимися „морскими свинками“, предоставленными мне Судьбой для моих экспериментов»36. В какой-то степени Гурджиев, вероятно, ошибся в суждении, и в какой-то мере Успенский, возможно, был прав, сказав: «У всех великих людей есть свои слабости. Слабостью Г. было его убеждение, что он может писать, если захочет, — как раз то самое, чего он делать не умел»37.

Брошюра была призвана достичь двух взаимосвязанных целей: собрать деньги на его проекты, не в последнюю очередь на возрождение Института, и пробудить интерес к публикации труда Гурджиева «Всё и вся», включавшего три серии сочинений в десяти книгах: «Вельзевул», «Встречи» и «Жизнь реальна»38. Несмотря на более поздние утверждения, будто она предназначалась исключительно для продвижения «Вельзевула», её содержание показывает, что это явно было не так39. С этой целью в книгу было включено семь «регистрационных бланков». Первая страница бланков была озаглавлена «для предварительной подписки на книги первой серии» и содержала такие вопросы, как откуда регистрирующиеся узнали об идеях Гурджиева и состоят ли они в какой-либо из групп40. Это достаточно ясное свидетельство того, что Гурджиев не только надеялся собрать значительную подписку до публикации, но и рассчитывал продолжить эту работу через организованные группы.

Поэтому Гурджиев возлагал большие надежды на свой «Вестник»: он потратил на него значительную сумму денег в то время, когда настолько нуждался в средствах, что поставил под угрозу свою базу в Приёре41. Он попросил своего ученика К. С. Нотта разослать его всем, кто интересовался его идеями. Когда Нотт спросил, включает ли это учеников Успенского, Гурджиев ответил утвердительно; однако «молчание, с которым он был встречен, было почти оглушительным», и Успенский распорядился уничтожить экземпляры своих учеников42.

По словам Уэбба, американские ученики Гурджиева, составлявшие тогда костяк его последователей, были шокированы откровениями о том, что Гурджиев был профессиональным гипнотизёром, и его откровенным признанием, что он использовал их (своих учеников) в собственных целях, в результате чего «её появление весной 1933 года совпало с самым масштабным исходом его американских учеников»43. Успенский на её основании предположил, что Гурджиев заразился сифилисом и сошёл с ума44. Реакция на эту брошюру не только вывела Гурджиева из равновесия до такой степени, что он изъял её из обращения, но и, по-видимому, послужила причиной его решения отложить публикацию «Вельзевула»45.

Я предположил бы, что на этом этапе Гурджиеву требовалось убедить людей помогать ему, и для этого ему был необходим как элемент преемственности (поскольку его целевой аудиторией были те, кто интересовался его идеями), так и элемент разрыва (поскольку закрытие им Института и его непредсказуемость разочаровали многих людей). Между этими двумя требованиями существует напряжение, для разрешения которого требовалось здравое суждение. И как раз тогда, когда Гурджиеву нужно было быть яснее, он предпочёл стать ещё более туманным и эксцентричным. Единственный вывод — тот, к которому пришёл он сам: с этой брошюрой он просчитался.

Если душевное состояние Гурджиева во время написания «Вестника» действительно было расстроено, это могло бы объяснить, почему наряду с путаными рассуждениями и неясностями в этой брошюре встречаются разделы, которые кажутся откровенными и неосторожными, или, по крайней мере, содержат утверждения, которых он последовательно придерживался, — такие как клятва, данная в 1912 году (вероятно, не использовать гипнотизм для достижения своих целей), и его планы по возрождению Института46. Липси придерживается мнения, что некоторые содержащиеся в ней материалы не только ценны, но и необходимы для понимания программы Гурджиева47. Нотт признавал, что «длинные, почти бесконечные предложения затрудняют чтение, не говоря уже о понимании»; однако он добавляет, что «даже в её грубой, необработанной форме просвечивает истина»48.

Как уже отмечалось, некоторые места в «Вестнике» вполне ясны — например, этот отрывок, который мы можем взять за отправную точку:

Каждая фраза здесь имеет ясный смысл. Он продолжает: мы получаем впечатления в наши мыслящий, чувствующий и двигательный мозги, и они порождают ассоциации, которые вызывают наши кажущиеся сознательными мышление, поведение и планирование.50 Язык, до сих пор просто многословный, теперь становится куда более туманным. Насколько я его понимаю, Гурджиев утверждает, что для нас возможны три типа впечатлений: первые два — это впечатления, вызванные внешним миром, и впечатления, в которых ранее полученные ассоциации смешиваются с впечатлениями внешнего или внутреннего мира. Например, Успенский отмечал, что впечатления запаха не могут восприниматься интеллектуальным центром напрямую — только инстинктивным.51 Однако как только инстинктивный центр воспринял впечатление, другие центры (например, интеллектуальный и эмоциональный) могут отреагировать на него, давая, как мне представляется, пример смешанных внешних и внутренних впечатлений.

Но для наших целей наиболее значима последняя категория впечатлений — та, что «происходит исключительно из процесса так называемого „преображённого созерцания“» [курсив мой].52 Как мы видели в разделе 2.7, Гурджиев придавал немалое значение идее трёх видов пищи (обычная еда и питьё, воздух и впечатления) и концепции о том, что их сознательное потребление и метаболизм приведут к формированию того, что он называл «высшими бытийными телами».

Гурджиев вернулся к впечатлениям, когда предложил то, что представляется определением преображённого созерцания как «сопоставления однородных впечатлений всякого происхождения, которые уже были зафиксированы, при сохранении непрерывного контакта между их внутренними и отдельными центрами».53

Существенный элемент этого уравнения помещён в конце: устойчивое внимание направлено одновременно на ум, чувство и тело. Это, как мне представляется, одно из двух возможных оснований для критики упражнений Орейджа: во-первых, они не упражняли три центра одновременно, а во-вторых, не призывают ощутить их присутствие. В моей терминологии они были «задачами» или, самое