Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Упоминание «Божественных» импульсов — ещё одна причина видеть у Гурджиева мистицизм, пусть даже замаскированный.

Я полагаю, что Гурджиев иносказательно говорит о том, что посредством этих упражнений можно понять предназначение всей Вселенной на всех уровнях, включая предназначение самого себя.

Это сохранение собственной индивидуальной реальности даже в переживании Всего — один из аспектов учения Гурджиева, который, насколько я понимаю, делает его редким. Человек не «теряет себя» ни в какой божественной или священной сфере — по крайней мере, выполняя эти упражнения. Каким бы ни было осознание Всего, оно основывается на осознании себя и божественных импульсов, действующих внутри человека. Таким образом, разрыв между божественным и мирским преодолевается: он огромен, быть может, даже невообразим, но не бесконечен. Это делает преображённое созерцание Гурджиева тем, что называют «диалогической», а не «унитивной» формой мистицизма. Кэтц пишет: «„Мистицизм“ и мистический опыт не . . . обязательно предполагают утрату себя. Иногда предполагают, иногда нет. „Мистический опыт“ известен как в унитивной, так и в диалогической формах: первая несёт в себе чувство утраты себя и растворения в Боге или Предельном; вторая предполагает чувство взаимоотношений, при котором человеческое „я“ не ощущает себя сливающимся с Абсолютом».23

Искренность внутри группы, когда её члены стремятся к достижению своей общей цели, — следующее требование Гурджиева для «всестороннего усвоения» этих существующих упражнений. Теперь он мимоходом упоминает, что эти «содействующие» или «вспомогательные» упражнения предназначены для «овладения главным упражнением».24 Однако о том, чем может быть это «главное упражнение», он не говорит.

Это вводит ещё одну характерную для Гурджиева связь между данными упражнениями и жизнью человека, как она проявляется в мире. Гурджиев утверждает, что лишь при наличии такой искренности внутри группы может быть достигнута цель (обретение реального «Я»), ибо эта цель «почти невозможна» для «современных людей».25 И вновь у нас есть основание думать, что Гурджиева могло побудить ввести свои упражнения в условиях уединения то, что развитие оказалось слишком трудным для его учеников, опиравшихся исключительно на его указания по самонаблюдению и самовспоминанию.

Над этими упражнениями члены группы должны работать индивидуально. Хотя Гурджиев предупреждает, что искренность со всеми людьми на любые темы — это «слабость, рабство и даже признак истерии»26, всё обстоит совершенно иначе, когда дело касается группы и достижения её «общей великой цели»27. Там он утверждает: «Каждый из вас, став полноправным участником этой группы, вновь сформированной для достижения одного и того же, так сказать, „идеала“, должен всегда бороться с такими неизбежно возникающими в вас и недостойными человека импульсами, как „самолюбие“, „гордость“, „тщеславие“ и так далее, и не стыдиться быть искренним в своих ответах относительно ваших наблюдений и констатаций по упражнениям, рекомендованным мною»28.

Обмен опытом, говорит Гурджиев, может принести им всем огромную пользу, и им следует «всегда осознавать и инстинктивно чувствовать, что все вы в определённом отношении похожи друг на друга и что благополучие одного из вас зависит от благополучия других»29. Говоря о том, что группу «можно также назвать братством», он устанавливает связь с обществами, упомянутыми в «Вельзевуле».

Последующее обсуждение природы человеческого внимания, строго говоря, относится к моей следующей главе, поскольку напрямую связано со Вторым вспомогательным упражнением.

Это первое вспомогательное упражнение напоминает греческое упражнение «Эго» с Афона, которое мы рассматривали в главе 4.

Упражнение «Подготовка почвы», как я полагаю, было адаптировано из практики с чётками, чтобы приучить упражняющихся к дисциплинированной внутренней работе. В этом Первом вспомогательном упражнении Гурджиев развивает то более раннее упражнение, добавляя ощущение собственного присутствия — то, что он называет «Я есть», — и в связи с этим добавляя наблюдения за чувством и умом: «Я хочу» и «Я могу». Затем эти указания развиваются во Втором вспомогательном упражнении в Третьей серии. И оно тоже, как я предположу, основано на молитве сердца у Никифора.

Введение к этому упражнению начинается с замечаний Гурджиева о внимании, чуть дальше середины пятой беседы. Гурджиев утверждает, вновь прибегая к витиеватому слогу, что внимание складывается из «пропорционально смешанных результатов» действий трёх центров. То есть, хотя внимание человека образует «всегда единое целое», всё же его источниками служат «соответствующие действия» «трёх независимых автоматизированных частей [своей] целостной индивидуальности»1. Гурджиев не указывает ни того, какие именно действия являются «соответствующими», ни того, каким образом это смешивание «пропорционировано». Если внимание — это «вещь», как он там указывает, то, согласно его принципам, оно должно быть материальной субстанцией, пусть даже и тонкой. Это служит основанием для его следующего утверждения о том, что в «активном состоянии» человек может сосредоточить всё внимание на чём угодно: «либо на какой-то части своего общего присутствия, либо на чём-то вне себя, в такой, так сказать, „собранности“, что все автоматически протекающие в нём ассоциации... совершенно перестанут ему мешать»2.

Это напоминает формулировки упражнения «Подлинный долг бытия», в котором общему присутствию человека не препятствует работа бессознательной части. Гурджиев не говорит, что ассоциации прекратятся; напротив, он утверждает, что они будут «неизбежно протекать» до тех пор, пока человек дышит, ибо они представляют собой «закономерные результаты общего функционирования его организма»3.

Это важный принцип для упражнений Гурджиева. Хотя в гурджиевской традиции говорится о «свободном от мыслей состоянии», а сам Гурджиев говорил об «остановке мысли», это понимается как краткое обозначение остановки деятельности низшей части ума (формирующего аппарата), когда