Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Отсылка во 2-м абзаце упражнения к осознанию того, что «Вы смертны и когда-нибудь умрёте», встречается также в

«Вельзевуле», едва ли не в качестве кульминации. В самом конце повествования внук Вельзевула Хассейн спрашивает его [Вельзевула], как бы он

ответил, если бы «Сам наш Всеобъемлющий Творец Бесконечность» спросил его, «возможно ли ещё какими-либо средствами

или путями спасти их [то есть людей] и направить их на подобающий путь?» На это Вельзевул отвечает в машинописи 1931

года:

На этом повествование и глава 47 заканчиваются. Далее следует лишь глава 48, «От автора», — обращение, в котором Гурджиев говорит от собственного лица. Мысль об осознании того, что мы сами и все, кого мы видим, умрут, и о возрастании благодаря этому в любви занимала ум Гурджиева в 1931 году. Кстати, фраза «Ты, Всё Всего моей Целостности» соответствует его словам Николлу о том, что «За реальным Я стоит Бог», и служит ещё одним свидетельством того, что религиозный аспект у Гурджиева вполне ощутим, пусть даже часто сублимирован (см. раздел 12.4).

3. Представление о том, что некоторое страдание может быть «намеренным» или «добровольным», — частая тема у Гурджиева.16 Но мысль о том, что оно возникает из «чувства гнева и зависти к другим», кажется новой и связывает рост любви с пользой «намеренного страдания».

4. Это отношение к другим связано с темами, упомянутыми выше, но обратите также внимание на сходство со словами, помещёнными «НАШИМ ОБЩИМ ОТЦОМ» над «главным входом на святую планету Чистилище»: «СЮДА-МОЖЕТ-ВОЙТИ-ТОЛЬКО-ТОТ-КТО-СТАВИТ-СЕБЯ-В-ПОЛОЖЕНИЕ-ДРУГИХ-РЕЗУЛЬТАТОВ-МОИХ-ТРУДОВ». 17 И эта, и предшествующая цитата из той книги особо выделены тем, что помещены близко к концу повествования.

5. Это ещё один пример того, что Гурджиев называл «приобретением привычки». Он не был против привычки как таковой — привычку можно было использовать в сознательных целях18, — но предупреждал, что бессознательные и механические привычки служат признаком сна. Можно предложить такой парадокс: людям полезно иметь привычки при условии, что сами они не являются «привычкой» или «набором привычек». И вновь конечная цель — формирование «реального Я».

6. Для Гурджиева типично, что он не даёт предписания «любить», как если бы любить можно было по требованию. Любовь — это цель: он даже утверждает, что она и есть Путь,19 и что «Истинная любовь — основа всего, фундамент, Источник».20 Но, согласно Гурджиеву, любовь человека без «реального Я» всегда может обратиться в ненависть, а это значит, что это не любовь: «механический человек не может любить — у него либо любит, либо не любит».21 Хэндс указывает, что в 1949 году, когда она разговаривала с Гурджиевым, тот объяснил ей телепатически [sic]: то, что я хотела узнать об объективной любви. Я начала понимать, как большее не исключает меньшего, но включает его в себя и, по сути, большее не могло бы существовать без меньшего. Я увидела, что его любовь была вовсе не личной любовью, а любовью ко всему человечеству, ко всем живым существам, быть может, даже ко всему творению.22

7. Как мы видели в разделе 7.3, необходимо выполнять эти упражнения часто, поскольку, согласно Гурджиеву, только тогда они начнут действовать в подсознании, — именно это он и Успенский говорили о православных упражнениях (см. раздел 3.5). Мысль о том, что «вера» возникает в «какой-то части», а затем распространяется, — это способ сказать, что начавшееся в уме или чувстве может в конечном счёте быть усвоено другими центрами организма. Вера, надежда и любовь были важны в «Вельзевуле»; см. особенно ту роль, которую они играют в главе 26 «Вельзевула», где они служат темой мраморной надписи, образующей смысловой центр главы.23 Как уже отмечалось, это упражнение выполнялось с открытыми глазами. Оно скорее представляет собой предписание с рядом соображений, нежели практику, подобно недатированному совету, данному Бенсону, о краже молитв (см. раздел 4.6). Принимая во внимание трансформацию воздуха и контакт между различными частями себя, оно, подобно упражнению Бенсона, должно служить примером того, что мы определили как преображённое созерцание, хотя Гурджиев и не связывает его с выполнением в уединённых условиях. Кроме того, основная идея питания воздухом вновь появляется в одной беседе 1939 года. В «Неоткрытой стране» Хьюм вспоминает, как Гурджиев говорил: «Природа даёт только одно; он даёт атмосферу, этот воздух. Это всё, что он даёт». Она продолжает: У меня хватило благоразумия не перебивать прямым вопросом о дыхательном упражнении, которое он дал . . . направленном именно на то, чтобы извлекать из этого нелепого воздуха содержащуюся в нём «пищу бытия», как это делал сознательный человек с самого начала сознательного времени.24

Кэтрин Хьюм (1900–1981) оставила автобиографическое свидетельство о времени, проведённом с Гурджиевым, главным образом с 1935 по 1938 год, — «Неизведанная страна». Оно обладает многими преимуществами перед записями в «Гурджиев и женщины „Роуп“», не в последнюю очередь благодаря её усилиям дать контекст и подробному раскрытию того, что в тех дневниковых записях было отмечено лишь вскользь, порой довольно загадочно. Хотя я опирался на её книгу на протяжении всего этого тома, её вклад отличается достаточной ясностью и проницательностью, чтобы заслужить отдельного упоминания. Она писала: