Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

4. Несколько обескураживающе, но ничуть не удивительно для Гурджиева: лишь теперь, уже дав упражнение, он заявляет, что перед его началом следует сказать: «Я желаю сохранить это вещество для себя». Согласно Гурджиеву, сознательное желание оказывает влияние на весь организм. Примечательно и то, что удерживается именно вещество. Это не молитва о благодати или о какой-то невидимой и неосязаемой помощи; скорее, это процесс удержания чего-то материального — идей, почва для которых была подготовлена в его русском учении, особенно в пищевой диаграмме.

5. Гурджиев описывает это упражнение как «сознательный и добровольный труд». Это перекликается с учением в «Вельзевуле» о «сознательных трудах». Когда он утверждает, что без этого труда «вообще ничего не покроется», он имеет в виду как «покрытие высших бытийных тел», так и мысль, вновь встречающуюся в пищевой диаграмме, о том, что при естественном порядке вещей наше развитие продвинется лишь до определённого предела, если мы не предпримем шагов к тому, чтобы осознавать получение впечатлений. Здесь впечатления, которые надлежит получить, — это впечатления от воздуха и от тех тонких процессов, которым он подвергается во время вдоха и выдоха.

6. Когда Гурджиев учит, что «малое свойство в крови» способствует результатам, о которых он говорит, он, по-видимому, намекает на высказанную в главе «Гипнотизм» в «Вельзевуле» мысль о том, что: та часть бытийственной крови, которая почти везде называется священным бытийственным Ханбледзоином и только на определённых планетах называется «священным Айесхалданом», и каковая часть служит высшей части существа, называемой душой, образуется из прямых эманаций нашего Всесвятейшего Солнца Абсолют.31 Утверждение, что тому, кто этого не понимал, для достижения результата потребовался бы эквивалент месяца, отсылает к тому, что уже цитировалось о различии между путями и о том, как практикующий Четвёртый путь может просто приготовить необходимые вещества в пилюле или в чашке (см. раздел 6.2).

7. Призыв «не менять внешнее», по-видимому, предполагает, что упражнение можно выполнять, занимаясь повседневными делами. Однако, когда его использовали в группах, его воспринимали как созерцательное упражнение, выполняемое сидя и с закрытыми глазами.

8. Совет о том, что дыхание отрегулируется автоматически, необходим для того, чтобы упражняющиеся не пытались форсировать какие-либо изменения в своём дыхании. Методы Гурджиева редко предполагают изменение или задержку дыхания — только наблюдение за ним. Общее правило состоит в том, что человек сам не вносит изменений в своё дыхание, но само изменение вполне может ощущаться. Очень немногие исключения ограничиваются, насколько мне известно, Движениями.

9. «Однобокий» — одно из излюбленных слов Гурджиева в 1930-х годах.32 Оно означает, что человек неуравновешен. Человек номер 4, развивающийся человек, — это тот, в ком «его психические центры уже начали уравновешиваться; один центр у него не может иметь такого преобладания над другими, как у людей первых трёх категорий».33 Успенский передаёт слова Гурджиева: У неуравновешенного человека подмена одного центра другим происходит почти непрерывно, и именно это означает «быть неуравновешенным» или «невротичным». . . . Эмоциональный центр, работающий вместо мыслительного центра, привносит ненужную нервозность, лихорадочность и спешку в ситуации, где, напротив, необходимы спокойное суждение и рассудительность.34 Это не единственное место, где Гурджиев приводит соображения, побуждающие упражняющихся прилагать постоянное усилие. Здесь усилие направлено на то, чтобы «пробудить чувство, интерес и внимание для сотрудничества». Возможно, упоминание «сотрудничества» указывает на сотрудничество между сознательной и бессознательной частями, встречающееся в упражнении «Подлинный долг бытия».

10. Подробнее о правильной позе будет сказано, когда мы перейдём к «Подготовке» в главе 17, однако поза, впервые упомянутая ещё в российские годы,35 стала очень важной частью упражнений. С использованием «конструктивного воображения» мы уже встречались в разделе 8.1.

11. Этот заключительный абзац, вновь увещевающий упражняющегося, едва ли мог быть написан Гурджиевым, но я не знаю, кто его написал.

Хотя Гурджиев утверждал, что приобрёл основные компоненты своего учения в монастырях, в особенности в монастырях Сармунгского и Всемирного братств, находившихся в Центральной Азии, он принёс учение, прямо предназначенное не для монастырей, а для социальной сферы жизни, и принёс его в Европу (см. разделы 1.2 и 2.1). Он начал в России в 1911 или 1912 году, однако революция вынудила его отправиться дальше на запад. С момента покупки Приёре под Парижем в 1922 году, на протяжении его впечатляющего турне по США и вплоть до аварии, произошедшей, вероятно, 8 июля 1925 года (см. раздел 1.5), Гурджиев пользовался определённой известностью. Она померкла настолько, что в 1948 году Беннетт полагал, будто Гурджиев либо умер, либо сошёл с ума, — и этот слух «Вестник» отнюдь не делал неправдоподобным.36

Многое в деятельности и намерениях Гурджиева в 1930-е годы остаётся неясным, но я полагаю, что в его отношении к упражнениям созерцательного типа произошла эволюция. Исходной точкой было знание Гурджиева о них, но вместе с тем и избегание их, а также его критика созерцания, монахов и философов.

Затем произошли два события, которых Гурджиев едва ли мог ожидать. Во-первых, автомобильная авария, в которой он едва не погиб, вынудила его пересмотреть свою позицию. Его методы оказались недостаточными.37 Работа ради сознательного развития принесла некоторые результаты, но их было недостаточно: для людей это было попросту слишком трудно. Это могло быть следствием того, что он учился в монастырях Афона и дальше на востоке, а теперь адаптировал учение и практику для живущих в социальной сфере жизни на Западе: с чего бы этому увенчаться успехом?38 Процесс адаптации оказался далеко не гладким, и после аварии 1924 года он решил, что реализацию его планов опубликовать что-либо необходимо ускорить, поскольку Успенский так и не подготовил обещанного введения. К счастью, под рукой оказался чрезвычайно талантливый редактор А. Р. Орейдж, проявлявший почти безграничную готовность помочь.

Вторым неожиданным поворотом стало то, что Орейдж проявил склонность к упражнениям (я назвал их «заданиями»), которые Гурджиев ввёл в повседневную работу в Приёре, и, вероятно, с одобрения Гурджиева, написал ряд упражнений и эссе. Одно из них, «О ежедневном умирании», почти наверняка основывалось на указаниях Гурджиева и представляет собой «дисциплину» — нечто, что надлежит применять более последовательно и ради более долгосрочных результатов, чем задание. Затем Орейдж намеревался разработать упражнения для развития воли,