Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Гурджиев столкнулся с дилеммой: в написании текстов он соглашался сотрудничать только с кем-то в высшей степени талантливым, однако те немногие люди такого масштаба не осознают своей ценности и, как правило, отличаются независимым складом ума. Так вышло и с Успенским, и с Орейджем. Кроме того, Успенский вполне мог быть прав: «У всех великих людей есть свои слабости. Слабостью Г. была его убеждённость, что он может писать, если захочет, — как раз то, чего он делать не умел» (см. раздел 5.4).39 Вероятно, это порождало трения, которые большинству людей показались бы невыносимыми, даже если предположить писателей менее именитых, чем Успенский и Орейдж.

Однако, по-видимому, именно инициатива Орейджа побудила Гурджиева представить два рассмотренных в этой главе упражнения, подобных созерцанию, — и сделал он это впервые. Первое из них, упражнение «Цель и энергия», было чисто созерцательным. Издание «Вельзевула» 1931 года упоминает поглощение воздуха в условиях уединения, Джамджампал и Джамичунатру; и, хотя в том более раннем издании этого нет, «Вельзевул» 1950 года включает рассуждение о пятой точке в развивающейся октаве, где говорится, что для внутренних результатов необходимы спокойные условия. Примечательно, что термин «айессириттоорасснийское созерцание» и утверждение о том, что оно необходимо для развития, отсутствовали в издании 1931 года, но были включены к моменту выхода издания 1950 года, как и полное упражнение «Подлинный долг бытия» (в издании 1931 года имелась более краткая его версия). В 1933 году в «Вестнике грядущего блага» Гурджиев повторил критику медитации, высказанную им в «Проспекте», но также упомянул о необходимости преображённого созерцания.

Ещё до закрытия Приёре зимой 1933–1934 годов он преподал Бенсону как теоретические, так и практические основы упражнения «Четыре идеала», хотя, по-видимому, выполнять его предполагалось в социальной сфере, а не сидя в одиночестве с закрытыми глазами. Определённое движение руки, связанное с солнечным сплетением, и «религиозная» установка были частью наставлений Гурджиева (см. раздел 4.6). Неизвестно, происходило ли это до или после упражнений 1930–1931 годов. Во второй половине 1930-х годов он преподал женщинам «Верёвки» как минимум три полные серии созерцательных упражнений.

Затем к 1939 году относится чисто созерцательное «Сделай сильным! Нелёгкое дело», которое сводит воедино сущность преображённого созерцания Гурджиева: мобилизацию всех способностей человеческого существа (интеллекта, чувства и тела); утверждение «Я есмь»; и сознательное поглощение и метаболизм высших водородов воздуха под влиянием эзотерического знания, бытийного желания и сознания — и всё это с целью покрытия высших тел.

Также к этому времени Гурджиев подготовил, но не опубликовал важнейшую Третью серию, «Жизнь реальна», в которой упражнение «Подготовка почвы» представляет азбуку преображённого созерцания, а также самовспоминания: как переживать раздельно интеллект, чувство и ощущение. Затем он использует эту азбуку для создания двух упражнений, призванных привести выполняющего их к единому состоянию присутствия, «Я есмь», и сознательно перемещать высшие энергии из одной части организма в другую, изменяя тем самым своё состояние бытия на более сознательное.

Однако лишь в парижских группах времён Второй мировой войны эти упражнения становятся центральными для работы его групп. Кропотливо выработав основы своего языка преображённого созерцания, Гурджиев между 1941 и 1946 годами создаёт их обильный поток.

Вплоть до публикации в 2017 году книги «Парижские встречи Г. И. Гурджиева 1943 года», осуществлённой Парижским институтом Гурджиева при содействии фондов Гурджиева, главным источником стенограмм групповых встреч Гурджиева в 1941–1946 годах служил машинописный корпус из собрания Солиты Солано в Библиотеке Конгресса. В примечании редактора к тому 2017 года утверждается, что стенограммы Солано подверглись редактуре и в любом случае неполны по сравнению с теми, что хранятся в архивах Института.1 Французские оригиналы стенограмм не были опубликованы, а это означает, что у нас есть лишь две возможности для проверки переводов 2017 года: (1) франкоязычная стенограмма встречи от 16 октября 1943 года, которую я обнаружил среди бумаг покойного Джорджа Эйди с пометкой о том, что Жанна де Зальцман отправила её лондонской группе и она предназначалась для прочтения Эйди, и (2) стенограмма за сентябрь 1943 года, опубликованная ранее. В этой более ранней публикации содержится замечание о том, что записи велись от руки прямо во время встречи: «Тот, кто обычно ведёт записи, задаёт длинный вопрос. В это время кто-то другой делает записи за него, а затем возвращает бумагу и карандаш»2. Кроме этого, ничего не известно о том, как создавались эти стенограммы и сверялись ли они тогда же.3

Строгая точность тома 2017 года отнюдь не бесспорна. Например, в стенограмме встречи от 9 сентября 1943 года в издании 2017 года некто говорит Гурджиеву, что не высказывался, «потому что человек спит», тогда как в переводе 1996 года он произносит: «Мой вопрос был очень личным; это интересно не всем». Почти парадоксально, но ответ Гурджиева в стенограмме 2017 года гласит: «Вопрос был очень типичным. Это интересно всем», — что выглядит вполне подходящим ответом на высказывание в версии 1996 года, но никак не на реплику в книге 2017 года. Кроме того, стенограмма 1996 года вовсе опускает какой бы то ни было ответ Гурджиева и переходит сразу к следующему вопросу — наводя на мысль, что ни та, ни другая стенограмма не отличается скрупулёзной точностью.4 Подобные примеры можно множить. Достаточно сказать: невозможно избежать вывода о том, что со стенограммами обошлись весьма вольно.

В этих стенограммах раскрывается новый Гурджиев. Замысловатая и намеренно туманная проза Первой и Третьей серий исчезла. Говорящий поражает лаконичностью и прямотой формулировок, а некоторые из его фраз обладают немалой силой. Кроме того, он предстаёт одновременно требовательным и тёплым; например, 7 декабря 1941 года он утверждает: «Любовь к ближнему: вот Путь. Несите каждому то, что вы чувствовали к своим родителям»5. Дисциплинирование интеллекта ради следования таким концепциям, как Луч творения, ушло в прошлое. Вместо этого Гурджиев даёт практические упражнения для применения как в тихом созерцании, так и в социальной сфере. Чисто ментальные задачи, подобные тем, что использовались в Приёре (см. раздел 5.1), почти исчезают. Время, отводимое на упражнения, часто варьируется от человека к человеку: оно составляет от одиннадцати минут до трёх часов.6 Этим практикам придаётся особое значение: