Гурджиев: мистицизм, созерцание и упражнения - Джозеф Азиз

Однако после этого ответа Гурджиев дал другому из присутствовавших вариант этого упражнения, где значение воздуха приуменьшалось, но подчеркивалось значение утверждения: Каждый день вы с братом видитесь; возьмите себе за задачу никогда не встречаться с братом, не сделав того, что я вам скажу. Вы скажете ему: «Помни себя». И когда вы это скажете, вы внутренне подумаете: «Я есмь ты, ты есмь я», всем своим бытием. . . . И с этими словами эманации также должны исходить по направлению к нему.68

Это отсылает к надписи, задуманной Гурджиевым для могилы своего отца, если та когда-либо будет найдена: Я ЕСМЬ ТЫ ТЫ ЕСМЬ Я ЕГО — НАШЕ МЫ ОБА — ЕГО ДА БУДЕТ ВСЁ ДЛЯ НАШЕГО БЛИЖНЕГО.69

На той же встрече он дал подобное упражнение на случай, когда видишь своих родителей,70 а в другой раз дал одной женщине упражнение, заключавшееся в том, чтобы держать перед собой фотографии отсутствующих братьев и сестёр и желать им добра в будущем.71 На другой встрече Гурджиев посоветовал двум людям вызвать в памяти лица своих родителей и испытать раскаяние за свои поступки по отношению к ним. Первому из них, чьи родители умерли, он добавил в выражениях, напоминающих главу о князе Нижерадзе (см. раздел 1.2): «Они больше ничего не могут сделать там, где они находятся, у них нет тел. Вы должны работать для них».72

10 августа 1944 года, давая похожее упражнение, связанное с семьёй, он сказал, что можно работать над тем, чтобы изменить их к лучшему, вспоминая себя всякий раз при встрече с ними. Это, как он дал понять, было труднее, чем изменить их к лучшему, ибо «Легко внушить другому зло».73 Это один из очень немногих случаев, когда Гурджиев говорил, что действительно следует работать над тем, чтобы изменить другого человека.

Чтобы показать тесную связь между этими упражнениями, подобными созерцанию, и заданиями, которые Гурджиев давал для применения в повседневной жизни, в социальной сфере, рассмотрим это указание из недатированной стенограммы, данное школьному учителю, который чувствовал, что преподавание — «пустое» дело: Всё, что вы делаете, должно стать частью вашей работы. . . . Ваш класс должен быть частью вашей задачи. Ваша задача — помогать. Вы должны видеть детей не в их проявлениях, а в их будущем. Вы должны желать помочь этому будущему. Вы должны поставить себя на их место. Вспомните, какими вы были в их возрасте. . . . Когда вы думаете «Я есмь», одновременно желайте помочь.74

На другой встрече он сказал человеку, сокрушавшемуся, что не может помочь нескольким недоедающим, бедствующим мальчикам (это был Париж во время немецкой оккупации): Простите, но вы могли бы что-то сделать. Вы могли бы дать что-то, чтобы напитать их. Не буквально, но вы могли бы позаботиться о том, чтобы у них было что поесть. Если бы вы объективно любили их; если бы объективно хотели, чтобы у них было что поесть, этого было бы достаточно. Они вышли бы и автоматически нашли бы кого-то, кто дал бы им поесть.

. . . Думайте как человек, думайте о том, чтобы помочь своему ближнему всем сердцем, с настоящей жалостью. Вы хотите, чтобы он хорошо поел? Сначала убедите себя, соберитесь внутри и молитесь: «Я есмь, я хочу быть для него». И поверьте мне . . . прежде чем он сделает десять шагов по улице, он встретит кого-то, кто даст ему поесть. Это закон. . . . Такова сила чувства жалости, желания, любви всем своим присутствием.75

Здесь, как мне представляется, принципиально важно, что иметь действенное желание непросто; скорее, это реальное действие, возможное лишь для того, кто находится на пути сознательной эволюции и способен вспоминать себя. Это действительно ставит вопрос о границах данной идеи в мысли Гурджиева: по-видимому, человек способен иметь такое желание по отношению к людям, которых встречает (например, к собственной семье). Не похоже, чтобы Гурджиев учил какому-то квазимагическому способу накормить весь мир.

В Приёре 13 февраля 1923 года Гурджиев дал указания относительно того, что он называл «простым рассуждением, активным рассуждением». Он привёл следующий пример:

Я мыслю, я рассуждаю прямо противоположно обычному. Он назвал меня дураком. Разве он обязательно должен быть мудрым? Он и сам может быть дураком или безумцем. Нельзя требовать мудрости от ребёнка. Я не могу требовать мудрости от него. Его рассуждение было глупым. Либо кто-то что-то сказал ему обо мне, либо у него сложилось собственное глупое мнение, что я дурак, — тем хуже для него. Я знаю, что я не дурак, поэтому меня это не обижает. Если дурак назвал меня дураком, меня это внутренне не задевает.

Но если в данном случае я был дураком и меня назвали дураком, меня это не задевает, потому что моя задача — не быть дураком . . . Так что он напоминает мне . . . Я подумаю об этом и, возможно, не поступлю глупо в следующий раз.76

Это можно рассматривать как ментальную дисциплину. 9 декабря 1943 года в ответе женщине, желавшей освободиться от «навязчивого образа», Гурджиев использовал совет такого рода, но как бы соединил его с упражнением «Подлинный долг бытия» (см. раздел 6.3), получив упражнение, подобное созерцанию: Сидя спокойно, вы тщательно расслабляетесь. Затем, словно перед незнакомым человеком, вы начинаете воздействовать на себя с помощью внушения. Своим сознанием вы объясняете своему подсознанию, что всё это — рабство и что глупо зависеть от кого бы то ни было. Объясняйте это себе как кому-то другому. Один раз, десять раз вы объясняете это себе. И на самом